Быть занятым — не значит жить на полную
Шестнадцать лет я приезжал на работу одним из первых и уезжал в числе последних. Руководил ИТ-отделом в филиале банка, помогал в организации корпоративных мероприятий и делал ещё много всего. А ещё через какое-то время мне навесили в добровольно-принудительном порядке обязанности по открытию хранилища в кассовом узле. Утром — открыть. Вечером — закрыть. Между ними — совещания, инциденты, отчёты, бюджеты, аттестации, корпоративные мероприятия, на которых нужно быть, потому что «так принято». Никаких мессенджеров, никаких уведомлений — на дворе середина двухтысячных, потом десятые — но занятость от этого была не меньше, а, пожалуй, даже плотнее: без цифрового шума всё держалось на личном присутствии, и присутствовать нужно было всегда.
Я гордился этим. Каждый вечер, добираясь до дома на автопилоте, я чувствовал не усталость — а удовлетворение. Я нужен. Без меня не откроют, не закроют, не решат, не согласуют. Если кто-то спрашивал, как дела, я отвечал «ну сам понимаешь» — и это было не жалобой, а скрытым хвастовством. Занят — значит важен. Вымотан — значит на своём месте.
Так продолжалось до марта 2020 года, когда я распрощался с банком ВТБ и ушёл на вольные хлеба. Как раз начался ковидный локдаун — и впервые за полтора десятилетия я услышал тишину. Не уютную, не умиротворяющую — оглушительную. В ней стали слышны вопросы, которые я шестнадцать лет заглушал расписанием. И главный из них был не «чем заняться?», а «зачем я столько лет бежал?»
Ответ оказался неожиданно неприятным.
Мы не гордимся работой. Мы гордимся измотанностью
В 2017 году исследователи из Гарварда и Колумбийского университета обнаружили переворот, который произошёл за сто лет. В 1899 году экономист Торстейн Веблен описал «праздный класс»: богатые демонстрировали статус тем, что ничего не делали. Работать — удел бедных. Свободное время — привилегия элиты.
Сегодня всё наоборот. Американцы присваивают более высокий статус занятому, вымотанному профессионалу, чем расслабленному человеку с обилием свободного времени. «Он так много работает» — комплимент. «У него куча свободного времени» — подозрительно.
Но когда тот же эксперимент повторили с итальянцами, результат оказался противоположным. В Италии досуг по-прежнему означает статус: если человек не работает — значит, он может себе это позволить. А если вкалывает без остановки — значит, что-то пошло не так.
Разница — не в менталитете, а в том, во что люди верят. В обществе, где усилие якобы ведёт к успеху, занятость читается как амбициозность. В обществе, где положение определяется обстоятельствами, занятость читается как невозможность вырваться. Одна и та же измотанность — два противоположных прочтения. Вопрос только в культурном коде.
Когда я в полночь закрывал хранилище и ехал домой с чувством собственной незаменимости — это была не объективная реальность. Это был культурный код, который я впитал и не додумался проверить.
Но если занятость — просто статусная игра, почему от неё так трудно отказаться? Почему, когда расписание наконец пустеет, вместо облегчения накатывает тревога?
Потому что мы бежим не к делам. Мы бежим от тишины
В 2014 году психолог Тимоти Уилсон из Университета Вирджинии попросил людей побыть 6–15 минут наедине с собственными мыслями. Без телефона, без книги, без задач. Просто сидеть в пустой комнате и думать. Результаты попали в Science.
Большинству это оказалось настолько невыносимо, что когда участникам предложили альтернативу — нажать кнопку и получить лёгкий удар током, тот самый удар, за избавление от которого они раньше были готовы заплатить деньги, — 67 % мужчин и 25 % женщин предпочли бить себя током. Лишь бы не сидеть в тишине.
Мы привыкли думать, что занимаемся делами, потому что у нас есть цели. Исследователь Кристофер Хси из Чикагского университета предполагает обратное: люди придумывают себе цели, потому что не выносят безделья. Не цель порождает активность — активность ищет себе цель. Любую. Лишь бы не останавливаться.
Примерьте это на себя. Сколько из ваших «важных дел» — действительно важные? А сколько существуют только для того, чтобы не оставаться наедине с собой в пустой комнате?
У меня в банке на этот вопрос был бы готовый ответ: все мои дела важные, без меня хранилище не откроется. Но хранилище — это один поворот ключа утром и один вечером. Всё остальное — совещания, на которых ничего не решалось, отчёты, которые никто не читал, мероприятия, на которых нужно было «быть» — заполняло день, но не наполняло его. Разница колоссальная.
И вот тут история становится по-настоящему жестокой.
Занятость отнимает именно то, ради чего мы бежим
В 2024 году Гарвардский проект Making Caring Common спросил американцев: почему, на ваш взгляд, так много людей одиноки? 62 % дали один и тот же ответ — «люди слишком заняты, перегружены работой или устали».
Не «слишком много сидят в телефонах». Не «переехали в другие города». Не «разучились общаться». Нет — слишком заняты.
Петля: мы заполняем календарь, чтобы не сидеть в тревожной тишине. Но тишина тревожит в том числе потому, что мы одиноки. А одиноки мы потому, что у нас никогда нет времени — мы же заняты. Занятость лечит симптом и усиливает болезнь. Чем больше бежишь от одиночества в дела, тем глубже в него погружаешься — потому что близость требует того, что занятость методично уничтожает: незапланированного времени, уязвимости, паузы.
Шестнадцать лет я был окружён людьми — коллегами, подрядчиками, руководством. И шестнадцать лет ни с кем из них не разговаривал по-настоящему. Некогда было.
Логичный вывод: значит, нужно остановиться? Отменить всё, лечь на диван, освободить расписание? Нет. И тут начинается самое интересное.
Пустота — тоже не ответ
В 2021 году Марисса Шариф из Уортона изучила данные более 35 000 человек и обнаружила парадокс. Связь между свободным временем и благополучием — перевёрнутая U. Благополучие растёт, когда свободных часов становится больше, — но только до порога примерно в два часа в день. После пяти часов оно начинает падать. Люди с избытком свободного времени чувствуют себя бесполезными, потерянными, непродуктивными.
Но — и это ключевое — только когда проводят это время бесцельно. Если свободные часы заполнены осмысленной деятельностью, эффект снижения благополучия исчезает.
Вот в чём подвох. Забитый календарь без смысла и пустой календарь без смысла — одна и та же пустота, вид сбоку. В первом случае вы от неё бежите. Во втором — сидите в ней. Разница косметическая.
Значит, дело не в количестве часов. И не в скорости. Дело в том, есть ли в ваших часах — загруженных или свободных — что-то, ради чего вы их проживаете. Но как это понять, если вы ни разу не останавливались достаточно надолго, чтобы себя об этом спросить?
Остановка пугает. Но не по той причине, о которой вы думаете
В феврале 2025 года в Nature Communications вышло исследование, которое ставит точку в этом разговоре. Учёные выяснили: одно и то же событие — час наедине с собой — вызывает диаметрально противоположный эффект у разных людей.
Те, кто верит, что быть одному — вредно и ненормально, после проведённого в одиночестве времени чувствовали себя хуже. Те, кто относился к одиночеству как к нормальной части жизни, после того же самого опыта чувствовали себя лучше.
Разница — не в обстоятельствах. А в истории, которую человек себе рассказывает. «Я один, значит, что-то не так» — и одиночество разъедает. «Я один, и это нормально» — и оно восстанавливает.
Занятость — это способ никогда не узнать, какая из двух историй живёт в вашей голове. Пока вы в движении, вопрос не встаёт. Он встаёт в тот момент, когда вы останавливаетесь. И именно поэтому остановка так пугает — не потому что в тишине плохо, а потому что в тишине слышно.
Было бы удобно закончить советом «замедлитесь». Но «замедлитесь» — такая же пустышка, как «будьте продуктивнее». Одна говорит «делай меньше», другая — «делай больше», и обе игнорируют единственный вопрос, который имеет значение: зачем.
Занятость — не враг. Тишина — не лекарство. И то, и другое — пустая форма, которую можно наполнить смыслом или оставить без него. Единственный вопрос, который стоит себе задать: что я чувствую, когда всё замолкает? Если тишина пугает — это не повод бежать обратно в календарь. Это повод остаться и послушать, о чём молчание пытается сказать.
Итальянцы, может быть, не знают об исследовании Беллеццы. Но они знают кое-что, что мы забыли: умение ничего не делать — не слабость. Это навык. И, возможно, самый дефицитный навык десятилетия.