Нулевая перплексия

Повестка пришла в среду. Солидная, бумажная, с гербовой печатью. Это было первое, что Тихонов отметил машинально, профессиональной частью мозга: КВН по-прежнему рассылал уведомления на бумаге. Не из уважения к традиции, а из соображений юридической гигиены. Электронный документ можно было оспорить, потому что он может быть сгенерирован, подделан, скомпрометирован. Бумагу с мокрой печатью — нельзя, хотя если постараться, то можно. Тем не менее, бумага была последним носителем, которому ещё верили, и это была ирония такого калибра, что Тихонов не смог бы вставить её в колонку. Редактор вычеркнул бы её как слишком очевидную.

«Комитет по Выявлению Нейроконтента при Министерстве цифрового развития Российской Федерации уведомляет гр. Тихонова Л. М. о необходимости явиться для прохождения верификационного собеседования в связи с публикацией материала „О пользе медленного чтения" (рег. № КВН-2034/187439), получившего оценку 97,3 % по Единой шкале нейрогенерации».

97,3 процента.

Тихонов перечитал цифру трижды, как перечитывают диагноз в медицинской справке. Не потому что не понял, а потому что понимание требует времени. Потом аккуратно сложил повестку вчетверо и убрал во внутренний карман пиджака, к блокноту.

Собеседование было назначено на пятницу, 14:00, кабинет 412. «При себе иметь документ, удостоверяющий личность, и черновые материалы к публикации (при наличии)». Черновые материалы у него были — три блокнота, исписанных от корки до корки его кособоким, непригодным для каллиграфических конкурсов почерком. Он писал от руки всю жизнь. Сначала потому что так учили. Потом — потому что привык. Теперь — потому что это было единственное доказательство, которое у него оставалось.

Хотя, как скоро выяснилось, оно ничего не доказывало.

Здание КВН располагалось на Маросейке — бывший доходный дом, перестроенный в офисный центр, потом в коворкинг, потом снова в государственное учреждение. Москва умела перемалывать функции, сохраняя фасады. На входе рамка металлодетектора, за ней стойка ресепшена с девушкой, которая улыбалась так, как улыбаются нейросетевые аватары на сайтах банков: приветливо, симметрично и без малейшего намёка на искренность.

Тихонов шёл по коридору третьего этажа и думал о том, как быстро всё произошло. Не в историческом масштабе — история всегда быстрее, чем кажется тем, кто внутри. В масштабе одной жизни.

В двадцать шестом году, когда волна нейродетекторов накрыла сначала университеты, потом редакции, потом всё остальное, — он ещё посмеивался. Писал колонки о «цифровом лозоходстве». Сравнивал детекторы с полиграфами: такой же наукообразный ритуал, убедительный для начальства, очевидно бесполезный для всех остальных. Одна из тех колонок — про 72 тире на 17 тысяч знаков — разошлась по сети и на неделю сделала его если не знаменитым, то цитируемым. Довлатов — «стохастический попугай в эмиграции», Цветаева — «GPT в корсете». Фразы ушли в народ. Тихонов гордился ими ровно до того момента, когда они стали появляться в генеративных выдачах без указания авторства. Модели съели метафору и научились шутить его словами.

В двадцать седьмом стало не до смеха. Студентов отчисляли пачками. Копирайтеры теряли заказы — клиент прогонял текст через Антиплагиат, получал 78 % вероятности нейрогенерации и отказывался платить. Доказать обратное было невозможно по той же причине, по которой невозможно доказать, что ты не думал о белом медведе. Детектор утверждал, автор оправдывался. Презумпция невиновности работает в уголовном праве, но не в гражданском обороте и уж точно не в головах заказчиков.

В двадцать восьмом году приняли закон «О защите аутентичного контента». Тихонов помнил обсуждение в Думе. Он даже с болезненным любопытством смотрел трансляцию заседания. Депутат от «Единой России» — моложавый, в хорошем костюме, с причёской, уложенной так идеально, что хотелось проверить и его на нейрогенерацию — говорил с трибуны: «Мы обязаны защитить отечественное интеллектуальное пространство от фальсифицированного контента, подрывающего доверие граждан к информации». Зал аплодировал. Закон приняли в третьем чтении единогласно. КВН — Комитет по Выявлению Нейроконтента — получил полномочия, штат и бюджет. Аббревиатура вызвала бурю шуток в первую неделю. На второй неделе привыкли. К третьей — перестали шутить совсем, потому что КВН начал работать.

Тридцатый принёс обязательную маркировку. Каждый текст, опубликованный в сети, проходил через Единую систему верификации. Зелёная плашка — «аутентичный контент». Жёлтая — «частично сгенерирован, требует маркировки». Красная — «нейроконтент, подлежит удалению или лицензированию». Лицензия на использование генеративных моделей в коммерческих целях стоила 340 тысяч рублей в год для юридических лиц. Для физических — 85 тысяч. Три издания закрылись в первый месяц: оказалось, что корректорские правки, вносимые через ИИ-ассистент, классифицируются как «частичная нейрогенерация». Редакция «Нового мира» получила жёлтую плашку на подборку стихов Тимура Кибирова. Кибиров сказал в интервью: «Я всю жизнь подозревал, что пишу как машина, но не думал, что это подтвердят официально». Интервью тоже получило жёлтую плашку.

В тридцать первом контент стал персональным. Не то чтобы это произошло внезапно. Капля за каплей изменения накопились и переполнили технологический чан. Новостные ленты давно подстраивались под пользователя. Рекламные баннеры — тем более. Но к тридцать первому генерация стала тотальной: каждый человек получал свою газету, свой утренний подкаст, свою фоновую музыку в наушниках. Алгоритм лучше вас самих знал, что вам нравится, и кормил этим непрерывно, как капельница физраствором. Люди привыкли, как привыкают к кондиционеру, к автоматическим дверям, к тому, что свет включается по хлопку или движению. Удобно. Незаметно. Никто не жаловался.

Почти никто.

Луддиты 4.0 появились где-то между двадцать девятым и тридцатым — точной даты, разумеется, не было, потому что они принципиально не оставляли цифровых следов. Писали от руки. Распространяли самиздат на бумаге — ксерокопии, как в восьмидесятых, только без Солженицына и с поправкой на эпоху. Листовки, брошюры, рукописные журналы. Тихонов узнал о них, когда ему подбросили в почтовый ящик на первом этаже подъезда — физический, жестяной — сложенный вчетверо лист А4 с текстом: «Если ты читаешь это — значит, ты ещё можешь читать. Приходи». Адрес. Время. Без подписи.

Он не пошёл. Не потому что боялся — хотя поводы бояться были. Просто Тихонов был не из тех, кто ходит на собрания. Он был из тех, кто пишет колонки.

Были и другие — промптеры-хакеры, цифровое подполье. Те не прятались от технологий, а выворачивали их наизнанку. Ломали детекторы, подбрасывали «человеческие» паттерны в ИИ-тексты, сбивали перплексию рандомизаторами. Вели кустарный бизнес: за три тысячи рублей любой текст превращался в «аутентичный» с зелёной плашкой. За пять — с сертификатом верификации. КВН ловил их пачками, но они снова возрождались, подобно цифровому фениксу. Гонка вооружений, в которой ни одна сторона не могла победить, потому что оружие у обеих сторон было одно и то же.

Кабинет 412 оказался маленьким, светлым и удивительно обычным. Стол, два стула, окно с жалюзи. На стене портрет президента и плакат: «Аутентичность — основа доверия». Ни камер, ни микрофонов,по крайней мере, видимых. Тихонов сел на стул для посетителей и положил на стол три блокнота.

Инспектор вошёл через минуту. Молодой — лет двадцать семь, не больше. Чисто выбрит, рубашка без галстука, бейджик: «Кузнецов Д. А., старший инспектор отдела текстовой верификации». Улыбнулся — вежливо, дозированно, ровно на столько, на сколько предписывает регламент.

— Лев Маркович, добрый день. Благодарю, что нашли время.

«Нашли время» — хорошая формулировка для повестки с угрозой штрафа.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Вижу, вы принесли черновые материалы. Отлично, это очень поможет процессу. — Пауза. — Прежде чем мы начнём, хочу подчеркнуть, что верификационное собеседование — это не допрос и не обвинительная процедура. Наша задача — установить обстоятельства создания контента и помочь вам, если потребуется, привести документацию в соответствие с требованиями закона.

Тихонов кивнул. Каждое предложение инспектора звучало как выдержка из методички — или как генеративная выдача по промпту «вежливый чиновник объясняет процедуру». Разницы, впрочем, не было никакой.

— Итак, Лев Маркович. Ваша колонка «О пользе медленного чтения», опубликованная четырнадцатого февраля на портале «Словесник», получила при автоматической верификации оценку 97,3 процента по Единой шкале нейрогенерации. Это значительно превышает порог обязательной проверки — 85 процентов. Вы знакомы с содержанием колонки?

— Я её написал, — сказал Тихонов.

— Разумеется. — Кузнецов открыл планшет, провёл пальцем по экрану. — Система зафиксировала ряд маркеров, характерных для нейрогенерированного текста. Позвольте перечислить. Первое: чрезмерная структурированность изложения. Текст имеет линейную структуру аргументации с последовательным развитием тезиса. Это паттерн, типичный для генеративных моделей четвёртого и пятого поколений.

— Это паттерн, типичный для эссеистики, — сказал Тихонов. — Монтень так писал. Оруэлл. Бродский в нобелевской лекции.

— Второе, — продолжил Кузнецов, не отрывая глаз от планшета, — аномально высокая частота тире. На 12 400 знаков текста приходится 58 длинных тире — одно на каждые 214 знаков. Это статистически соответствует выдаче модели с параметрами temperature 0.7, top-p 0.9.

— Это соответствует русскому языку, в котором тире — системный знак препинания.

— Третье: подозрительная лексическая когерентность. Коэффициент лексического разнообразия — 0,73 при среднем показателе живого автора 0,81 и среднем показателе генеративной модели 0,72. Ваш текст находится в зоне неопределённости, но ближе к машинному полюсу.

— Мой текст находится в зоне русского литературного языка. Я сорок лет пишу на нём. Мой словарный запас устоялся, как у любого профессионала.

Кузнецов поднял глаза от планшета. Впервые за весь разговор — с выражением чего-то, отдалённо похожего на сочувствие.

— Лев Маркович, я понимаю вашу позицию. Но я обязан сообщить вам, что аналогичные аргументы — «пишу давно», «это мой стиль», «так устроен русский язык» — генеративная модель способна воспроизвести с вероятностью, приближающейся к единице. Ваши возражения не являются доказательством авторства. Они являются доказательством того, что вы — или нейросеть, имитирующая вас, — подготовили хорошие оправдания.

Тихонов молчал. Не потому что нечего было ответить — ответов было слишком много, и все они упирались в одну стену: любой его аргумент мог быть воспроизведён машиной. Это была ловушка, из которой нельзя выбраться изнутри. Как обвинение в колдовстве в семнадцатом веке: если утонула — невиновна, если выплыла — ведьма.

— Я могу доказать авторство, — сказал он. — Прямо сейчас. Дайте мне бумагу.

Кузнецов моргнул.

— В каком смысле?

— В прямом. Я напишу текст. Здесь. При вас. От руки. На вашей бумаге, если хотите.

— Лев Маркович, это не предусмотрено регламентом…

— Я пишу текст. Вы смотрите. Потом проверяете. Если это не доказательство — я не знаю, что доказательство.

Кузнецов помолчал. Потом кивнул — медленно, с выражением человека, который нарушает инструкцию, но не видит в ней смысла.

— Хорошо. Пожалуйста.

Тихонов достал блокнот. Открыл на чистой странице. Взял ручку — свою, паркеровскую, с синими чернилами, которую носил в кармане двадцать лет. И начал писать.

Он не думал над темой — тема была вокруг, внутри, она была единственной темой последних лет. Он писал о человеке, который приходит в государственное учреждение, чтобы доказать, что он человек. О кафкианском абсурде ситуации, в которой твоё мастерство стало уликой, а твой стиль — обвинительным заключением. Он писал быстро — почерк становился всё хуже, строчки заваливались вправо, но слова шли, как шли всегда, когда он знал, что хочет сказать. Десять минут. Страница с четвертью.

Он положил ручку. Повернул блокнот к Кузнецову.

— Вот.

Кузнецов посмотрел на рукопись. Потом достал телефон.

— Вы позволите?

— Ради бога.

Кузнецов сфотографировал страницу. Открыл приложение — Тихонов узнал интерфейс: «Верификатор-М», служебная версия, с расширенной аналитикой. OCR распознал текст за секунду. Кузнецов нажал «Анализ».

Тишина длилась восемь секунд. Тихонов считал.

Кузнецов медленно повернул экран к нему.

98,7 %.

Тихонов смотрел на цифру. 98,7. Выше, чем у колонки. Текст, написанный от руки, при свидетеле, без единого электронного устройства в радиусе метра — и система сочла его нейросгенерированным с вероятностью 98,7 процента.

— Видите, Лев Маркович, — сказал Кузнецов тихо. — Ваш стиль неотличим от машинного. Это не обвинение. Это… — Он помедлил, подбирая слово. — Это диагноз.

Тихонов не ответил. Он смотрел на экран и думал. Медленно, как думают, когда привычная картина мира трескается по центру и половинки разъезжаются, обнажая что-то, что было всегда, но чего не хотелось видеть.

Дело было не в том, что он писал как машина. Дело было в том, что машина научилась писать как он.

Его тексты — двадцать лет колонок, эссе, рецензий, заметок — были в обучающей выборке. Каждое его тире, каждый оборот, каждая излюбленная конструкция, каждый ритмический ход — всё было переварено, разложено на токены, превращено в веса и градиенты. Модель не имитировала его стиль — она впитала его. Он стал частью её языка. И теперь, когда он писал — от руки, своей ручкой, из собственной головы, — он производил то, что статистически неотличимо от её выдачи. Потому что это была та же выдача, только порождённая биологической нейросетью, обученной на тех же текстах, на которых обучалась кремниевая.

Он воевал с собственным отражением. И отражение победило — не потому что было сильнее, а потому что стало неотличимо от оригинала. А когда оригинал неотличим от копии, он перестаёт существовать.

— Лев Маркович, — сказал Кузнецов. — Мы не будем предъявлять обвинение. Технически экспертиза неопровержимо не подтвердила использование генеративных инструментов. Но и не опровергла. Ваш случай будет передан на рассмотрение комиссии по спорным верификациям. Вам придёт уведомление. Пожалуйста не публикуйте никакие тексты до завершения рассмотрения.

Не публиковать тексты.

Тихонов встал. Взял блокноты. Кивнул Кузнецову — не из вежливости, а по инерции, как кивают, выходя из кабинета врача с плохими новостями.

На улице моросило. Маросейка блестела, как свежий скриншот, — так бывает в Москве в марте, когда зима уже ушла, а весна ещё не решила, стоит ли приходить.

Вывеска кофейни напротив: «Лев, мы знаем, что вам нравится. Ваш капучино ждёт — скидка 20 %». Персональная, сгенерированная в реальном времени — камера на входе, распознавание, мгновенный промпт, рендер на электронной панели. Тихонов отвёл взгляд. Рядом автобусная остановка с экраном. Для женщины в красном пальто там, вероятно, высвечивалось что-то про женскую одежду или сериалы, для подростка в наушниках — про игры или кроссовки. Для Тихонова — ничего. Он был в базе как «категория: минимальный отклик на рекламу», и система просто показывала ему погоду. Даже в этом была персонализация.

Из динамика над входом в метро лилась музыка — не та, что слышали другие. У каждого был свой саундтрек, транслируемый направленным звуком. Технология существовала давно, но раньше её использовали только в музеях. Теперь — везде. Город звучал по-разному для каждого прохожего, и каждый шёл в своём акустическом коконе, не подозревая, что человек рядом слышит другое.

Никто не читал вывески. Никто не слушал объявления. Привыкли — как привыкают к обоям в собственной квартире: видишь каждый день, не замечаешь ни разу. Сгенерированный мир стал белым шумом — ровным, непрерывным, абсолютно бессмысленным фоном, в котором тонуло всё, включая смысл.

Тихонов дошёл до Чистых прудов. Сел на скамейку. Бульвар был мокрый и пустой — только голуби и женщина с коляской на другом конце аллеи.

Он достал блокнот. Открыл на чистой странице. Долго смотрел на неё.

Потом написал первое предложение. Перечитал. Зачеркнул. Написал другое. Зачеркнул. Третье. Зачеркнул.

Каждая фраза, приходившая в голову, ощущалась как цитата. Не из конкретного источника — из воздуха, из ноосферы, из того невидимого корпуса текстов, который существовал теперь не только в памяти серверов, но и в его собственной голове. Он не мог отличить свои мысли от того, что написала бы машина, потому что машина думала его словами. Или он думал её словами. Граница, которая когда-то казалась очевидной — здесь я, там оно, — растворилась, как сахар в кипятке: необратимо и без следа.

Ему было сорок пять лет. Он писал с четырнадцати — тридцать один год. За тридцать один год он выработал стиль, который теперь принадлежал не ему. Точнее, принадлежал всем и никому. Его стиль жил в миллионе моделей, воспроизводился в миллиарде текстов, размножился, как вирус, и вернулся к нему, неузнаваемый в своей идентичности. Как если бы ваше отражение вышло из зеркала, село за ваш стол и начало писать ваши тексты, а вы стояли рядом и не могли доказать, что стол ваш.

Он закрыл блокнот.

Дождь усилился. Голуби ушли под карниз. Женщина с коляской раскрыла зонтик — и зонтик, разумеется, был с рекламой, подобранной персонально для неё.

Тихонов убрал блокнот в карман. Встал. Пошёл к метро.

Перплексия его последнего текста — того, из четырёх зачёркнутых предложений, которые так и не стали пятым, — была, вероятно, нулевой. Абсолютный ноль. Текст, которого нет, невозможно отличить от текста, сгенерированного машиной, — потому что и то и другое выглядит как чистая страница.

Самый надёжный способ доказать, что ты не нейросеть, — замолчать. Но и молчание уже ничего не доказывало.